«Удар должен быть нанесен…»

09/12/2009

На прошлой неделе исполнилось 75 лет со дня убийства главы Ленинградского обкома партии Сергея Кирова. Оно стало поводом к развязыванию «большого террора» в стране. Хотя официально убийцей был объявлен безработный Леонид Николаев, долгие годы историки были уверены в том, что за преступлением стоял Сталин. И вот к годовщине сотрудники Музея Кирова преподнесли городу сенсацию: обнародовали рассекреченные дневники и письма Леонида Николаева, которые полностью разбили «теорию заговора». Все оказалось куда прозаичнее…

Двоечник и хулиган

Леонид Николаев, судя по письмам и дневникам, был очень неприятным типом — зануда, педант, кляузник и графоман, страдающий манией величия. Главным произведением своей жизни он считал «Автобиографический рассказ» на 56 альбомных листах (каждая страница пронумерована!), аккуратно написанный печатными буквами, снабженный планом, как настоящая книга, и начинающийся очень пафосно: «31 мая (1934 года. — Прим. ред.) мне исполняется ровно 30 лет. По этому поводу я даю краткую биографию своей жизни и работы. На свет я появился, как все — по очень простой причине».

Детство будущего убийцы Кирова было безрадостным: отец пил, а вскоре после рождения сына умер от холеры, мать сбивалась с ног, пытаясь прокормить своего ребенка, у которого от вечной сырости и холода в квартире страшно болели ноги. «Мать приняла самые энергичные меры по излечению моих ног, — писал Николаев в назидание потомкам. — В течение полугода она носила меня на себе в детскую больницу. Но для нее это было тяжело — тогда она положила меня в больницу, где я пролежал около двух лет». Детская болезнь сказалась на внешности Николаева: взрослым он был ростом всего 150 см и весил не больше 50 кг. «Учение мне давалось трудно, со стороны помощи не было никакой, и спрашивали тогда много, — жалуется Николаев воображаемому читателю на то, что не смог окончить и начальный курс гимназии. — В полицейском участке я был два раза — первый раз за разгром детской площадки, второй раз — за срыв государственных афиш». Но при этом амбиций ему было не занимать: «После революции я готовился быть профессором медицины», — неожиданно признается в автобиографии Леонид.

Революцию будущий преступник, как и многие ему подобные, приветствовал: он стал номенклатурным работником, развил бурную и совершенно бессмысленную деятельность «на благо рабочего класса». Например, забросал все инстанции письмами с требованием снести колокольню Сампсониевского собора и памятник Петру Первому во дворе этого сооружения. Памятник, кстати, действительно снесли — и даже известили Николаева (телеграммой от административной комиссии Выборгского райсовета) о том, что его требование выполнено. Восстановили монумент только недавно, к 300-летию Петербурга! В это же время Николаев попросил, чтобы во дворе дома, где он проживает, «установили бюст Карлу Марксу на деревянном постаменте, а деньги на бюст собрали с жильцов дома».

Справедливости ради нужно отметить, что из-за своего неприятного характера Николаев не уживался ни на одном месте — его переводили из одного номенклатурного отдела в другой. После очередного перевода он оказался в Лужском укоме комсомола, где познакомился со своей будущей женой Мильдой Драуле, дочерью бывшего управляющего имением под Лугой. В истории с Кировым Мильда стала известна как «рыжеволосая красавица из Смольного», с которой глава Ленинградского обкома любил уединяться в закрытом кабинете. На самом деле, как выяснила директор Музея Кирова Татьяна Сухарникова, любовницей Кирова Драуле не была. Да и куда ей тягаться с балеринами Мариинского (впоследствии Кировского) театра, по которым в основном специализировался партчиновник! И вообще Мильда красотой не отличалась: у нее были заячья губа и болезненный вид из-за перенесенного туберкулеза. Во время революции Драуле занималась продразверсткой — раскулачивала соседей…

В 1934 году Леонид Николаев после очередного перевода оказался в Институте истории партии и вскоре… снова полетел с работы — из-за того, что отказался мобилизоваться на железнодорожный транспорт по партийной линии. 31 мая экстренным партийным собранием института уклониста не только уволили, но и исключили из партии. Как выяснила Татьяна Сухарникова, именно это событие невольно стало причиной убийства Кирова.

«Моих детей не пугайте!»

Возмущенный увольнением Николаев принялся писать жалостливые и бессвязные письма: «Я шел на работу в институт по собственному желанию и не должен из института уходить! Я не знал, что из института будут брать. Я мог бы пойти на работу туда, где не так берут. По состоянию здоровья я не подхожу на транспорт, у меня справка с февраля месяца о плохой работе сердца — я должен идти в санаторию! Организация в институте от меня хочет избавиться, а я и сам работу найду, к тому же в стенгазете не поместили мои заметки…»

Татьяна Сухарникова выяснила, что в тот момент ему предлагали работу — на заводе. Но Николаев вместо этого принялся строчить доносы в Москву, в комиссию по особому контролю: «Из института меня уволили как дезорганизатора. Главный бухгалтер получает зарплату по трем ведомостям — только за то, что составляет ведомости. Дирекция получает зарплату по двум ведомостям».

25 августа Николаев написал письмо Сталину: «Я обращаюсь к вам, насколько хватает моих сил. Идя по линии наибольшего сопротивления, я убежден в своей правоте. Я 5-й месяц без работы, все это так на меня глубоко отразилось, что остался совершенно беспомощный и болен. Я прошу уделить внимания, остаюсь в надежде на оказание помощи, предоставлении лечения. Я прошу дать мне работу, иначе вне партии и активной борьбе за новую жизнь — ни жизнь, ни работа, ни дороги…»

После этого письма Николаева пригласили на собеседование в обком. А он… не пошел! Вместо этого он пишет непонятное письмо жене — почти стихи: «Жене своей я на прощанье любовь и ласку отдаю, а детям дорогим своим признание, отцом и матерью пусть дорожат… Не то в сравненьи с прошлым стало, увяли взгляды, сила рвенья, тяжелый путь для нас настал, кругом препятствия, тревога, не знаем, кто из нас к чему стремится…» А в дневнике 6 сентября записывает: «Хоть самого себя ешь, все иссякло, нет продуктов, сегодня только 6-е, до получки Мильды еще 10 дней — на что же жить?!»

— Напомню, голодающему Николаеву на тот момент уже несколько раз предлагали работу и собеседования, но он отказывался! — разводит руками директор Музея Кирова Татьяна Сухарникова. — Он снова пишет письмо в Москву: «Везде, где я только желал принести пользу, я получал тупой отклик. Главной причиной этому является моя горячность, мое самопожертвование, ведь я не враг, и мне не понятно, почему я вышел из доверия, почему для меня нет доступа к жизни, к работе, к учебе. Прошу предоставить мне санаторно-курортное лечение». После этого из обкома к нему пришли домой. И что вы думаете? Он не открыл, а на двери оставил записку: «Вы больше не ходите, моих детей не пугайте!» Такое странное поведение Николаева может говорить только об одном — он помутился рассудком…

Момент действия

В октябре 1934 года Николаев окончательно сходит с ума: он пишет в Центральный комитет партии многостраничное путаное послание под названием «Мой ответ перед партией и отечеством». Одновременно посылает два письма Кирову и просится к нему на прием. Естественно, получает отказ — зачем Кирову общаться с сумасшедшим? И вот 29 октября в дневнике Николаева появляется переломная запись: «Прошло времени немало, 7 месяцев, сперва с убедительными просьбами, потом от косвенного до прямого предупреждения, но ничто не помогает — настал момент действия…»

— Николаев начинает маниакальную охоту за Кировым, — рассказывает Татьяна Сухарникова. — В его дневнике короткие записи: «Веду приготовления подобно Желябову (Желябов подготовил 8 покушений на Александра II. — Прим. ред.)»; «Удар должен быть нанесен без малейшего промаха»; «Сегодня опоздал, не вышло — уж больно здорово окружили, тяжело брешь пробить через 20 охранников»; «Сегодня с десяти до двух ждал — не вышел»… В конце концов, как видно из его записей, Николаев раздобыл билет на 1 декабря на «собрание актива», которое должно было проходить в Смольном и на

Выдержки из письма Леонида Николаева в ЦК ВКП(б) (публикуется впервые)

«Мой ответ перед партией и отечеством

Переживания и потрясения мои зашли слишком глубоко. Я морально убит. Вокруг меня создали сеть клевет, через которую подняться снова не смогу. Живя в своем пролетарском отечестве, разве можно было когда-либо думать о безвыходном положении? Покуда для меня была возможность жить и работать, то я во что-то верил, во мне была огромная сила рвения вести за собой массы на победу.

Никто не интересуется тем, как и чем я живу. По характеру своему я форменный протестант всего чуждого, несправедливого в таком огромном хозяйстве, как наша страна. За это я был затравлен в течение целого ряда лет.

Мне мстили за все — за правдивость, за горячность, за мою способность. Работа в институте партии — я в этом видел олицетворение своих могучих способностей. Мне мстили, и я страдал. Подобно тому, как воспитатель социалистических идей Руссо, несмотря на то, что он был благородный человек, все его считали негодяем, он всю жизнь подвергался насмешкам и преследованиям. Напротив, Вольтер был негодяй, но его многие читали и любили. Я написал автобиографический рассказ, в котором увидел глубокую мораль…»